«World and Art»

Мы с тобой – одной крови, навечно отравленной ядом
Умолчаний о главном. Два зверя озлобленных, вовсе
Неизвестной породы, но явственно не травоядной –
Расспроси хоть у тех, кто следы от когтей моих носит.

ловишь себя на мысли по com килобит-часы
биты в своё куку не пробита бронь
пауза затянулась под потолком висит
над батарейным огнем подколодным моим добром

я больше меньше не могу
а по реке плывет муму
молчит как рыба
а ты смотри тасуй слова
когда б муму была нема
нема мумы бы

и в руку флаг и флейту в рот
а ты смотри муму плывет
вперед ногами
ей тетки в собственном соку
и сорок тысяч зайцев ку
и китеж гаммельн

Я давно не видел белого света. Именно БЕЛОГО. Недавно вкрутил под потолок лампочку на 350 Ватт, думал светлее будет, а она, зараза, всё равно — жёлтая. А почему не видел света?

В моей комнатке, 2 на 6, ночью так спокойно, тихо, можно кроить реальность как куски белой обувной кожи. Время отмеряется сигаретами, чашками чая, и всё — больше ничем. Всё остальное ТЕЧЁТ, неощутимы даже часы, что уж там — минуты какие-то, секунды. И главное, ночью в голову, почему-то, не стучаться эти мысли: что я абсолютно один в огромном старом северном городе, что у меня нет ни дома, ни постоянной работы. Оказывается, ночью человек становится чист, как лист бумаги. Хочешь — пиши себе стихи, а не хочешь — свернись в оригами. Прервёшься от своих занятий, посмотришь прямо и немного вверх, а от туда, со стены, на тебя смотрит De La Serna, улыбается, он ведь тоже всю жизнь один Кубу освобождал.

Кто влил в меня так много неба?
Теперь кричать, не накричаться.
Теперь мне плена не дождаться.
Теперь свинца немного мне бы.

Кто склеил мне так больно сердце?
В окне всю ночь мосты горели.
В огне за мной не углядели.
Какие тонкие здесь дверцы.