«World and Art»

Сделай мне не больно, Сольвейг — тень, прапамять, вечный призрак, горький вкус кристаллов соли на ладони ветром вписан, ты не ждешь меня, родная — ты преследуешь добычу, все еще не понимая, ты терзаешь, как обычно, взгляд – улыбкой, слух – молчаньем, сердце – плетью по-живому… Слышишь, Сольвейг, я скучаю по чужим домам и женам, видишь, Сольвейг, отнимаю у тебя твою игрушку, что ты скажешь мне, немая, если я не стану слушать, если вдруг моя дорога поменяет направленье?.. Мы с тобою слишком много не успели – к сожаленью, к оправданью кроме боли не прибавить даже кроны, отпускай меня на волю – вспомни, Сольвейг, мир огромный, если встретимся когда-то, не узнаем, разминувшись… Возвращаются пираты – выкупать у черта души, вот и мой черед подходит, забирай свою расписку…

Можно стоять на трамвайных путях и думать, в какую сторону пойти, и спорить, пока приближающийся трамвай не заставит определиться. Конечно, налево. Потому, что налево – озеро, озеро, о котором знают только аборигены этих кварталов, да студенты, с тоской взирающие на него из окон аудиторий. Озеро – это свобода. Серая скала университета прячет его от любопытных. Свободу надо прятать – тогда ее начнут искать и, может быть, даже за нее бороться. Но, по секрету, нормальные приличные дети из нормальных приличных семей такую свободу искать не станут. И на озеро это поздним зимним вечером не пойдут – потому что не желают приключений на все свои бедовые места. Нормальные дети желают нормального человеческого счастья.

- Куда мы идем?
— Туда.
— Зачем?
— Не знаю. Мы просто идем.

Мы просто идем – по задворкам заброшенных строек и гаражей, по еле заметной, протоптанной кем-то, столь же безумным, тропинке, тропинка узкая, и я иду рядом с тобой по сугробам – я родилась в Сибири, мне можно.

*** Seni seviyorum

Если хочешь родиться – прежде всего, умри. И пришел огонь и выжег меня внутри, не оставил даже выгоревших руин, не оставил запаха гари, полосок дыма. Я чиста и пуста, как холодный античный храм, я открыта всем столетиям и ветрам, Герострат отрекся трижды – и до утра эту чашу проносили – и снова мимо.

Рэббит сидит и дует на крепкий чай, пытается не заплакать – вот не хватало, а если заплакать, то как-нибудь невзначай, как будто соринка просто в глаза попала. Рэб заползает под теплое одеяло, с которым собирается помолчать. Жизнь объясняет Рэббит, что мир жесток – упорно, как репетиторы недоучке, время сквозь пальцы вытечет, как песок, кто-то свое не выучит и получит справку, в которой курсивом – на всякий случай – набрана сумма прожитых зря часов.